Зинаида Гиппиус

«…Иногда мне кажется: уж не прекрасно ли я выдумал писать также странные мемуары – любовные истории? Если бы я еще был знаменитостью или истории любовные у меня были бы какие-нибудь необыкновенные! А то человек я средний, те, кого я любил и кто меня любил – тоже; да и писание не моя специальность: могу только рассказывать по простоте, было и было…»

Зинаида Гиппиус – русская писательница, поэтесса и драматург, одна из ярчайших представительниц Серебряного века. «Чертова кукла» и «Роман-царевич» – первые две книги условной трилогии, отражающей философские и политические взгляды писательницы после революции 1905 года. Обе книги обладают полностью самостоятельными сюжетами и могут читаться по отдельности. «Чертова кукла» – первый роман трилогии, задуманной Гиппиус после революции 1905 года и призванной отразить ее философские и политические взгляды. Главный герой романа, молодой и обаятельный студент Юрий Двоекуров, он же Юруля, живет в свое удовольствие – ходит на занятия, играет в карты, заводит романы – и совершенно не заботится о завтрашнем дне. Многим непонятен его образ жизни, циничное и эгоистичное поведение юноши вызывает у окружающих неприязнь, но в то же время притягивает и завораживает их. «Чертова кукла» – такое прозвище получает Юруля. Человек без бога, без будущего… Третий роман трилогии так и не был завершен, в данное издание вошли первые две части – «Чертова кукла» и «Роман-царевич».

«За что Ивана Ивановича любила молодежь? К нему льнули все, и не только самые зеленые слушатели его лекций по искусству, но талантливые, уже признанные литераторы и художники „из молодых“. Он был прост, спокоен, ровен, и всегда у него было почему-то весело. Должно быть, потому, что он сам нисколько не старался играть в „молодого“ (хотя мог бы: ему и пятидесяти не стукнуло): а напротив, мягко настаивал на том, что „его времена другие“; но интересовался современностью с такой искренней приятной лаской, что и глядеть на него было приятно…»

Лидия Ивановна — скучающая молодая барышня, единственным развлечением которой являются визиты горничной Лизы, сплетницы и кокетки.

Поздно вечером, почти в полночь, пятеро давних товарищей устроились у угасающего камелька и начали по очереди делиться историями. Многие уверены, что теперь так уже не бывает. Когда-то это случалось лишь изредка — в начале прошлого века, потом встречалось всё чаще к его середине, а во времена Тургенева и вовсе казалось обычным делом: где-нибудь непременно собираются старые друзья у камелька и рассказывают друг другу рассказы. Сейчас же об этом, правда, совсем не слышно — ни у нас, ни за границей, во Франции, например. По крайней мере, рассказчики больше никогда нам о таком не упоминают. То ли они боятся растянуть повествование и утомить занятого читателя, то ли хотят непременно выдать дружескую историю за собственную выдумку, то ли и вправду больше не осталось людей, которым приятно сидеть вместе у огня и которые умеют слушать чужие рассказы, — кто знает? Но пусть и редко, всё же это случается и в наше время. По крайней мере, случилось в тот вечер, о котором пойдёт речь…

«– Миша, Володя, Виктор! Опять будете докучать Боре? Да сколько же можно — никакого терпения не напасёшься! Ольга Александровна подхватила Борю и усадила рядом с собой на скамейку. Боря надрывался от плача. А остальные мальчишки окружили их плотным кольцом и наперебой требовали, чтобы Ольга Александровна отдала им Борю…»

«С тех пор, как русскому языку меня учит тетя Зина, я очень полюбила писать и вовсе не делаю ошибок. Я или переписываю что-нибудь, или так записываю, что у нас случается. Теперь мы с тетей не занимаемся, потому что на даче надо отдыхать. Я бегать не люблю, сижу пишу или раскрашиваю, если только Таня не мешает и не зовет с собой играть…»

«В чистый понедельник ночью купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в свой город из Москвы. Он думал попасть домой к масленой, да не успел, и как ни противен был ему московский масленичный шум и суета – он себя превозмог, остался, кого нужно повидать – повидал, справился хорошо и теперь ехал довольный. Впрочем, довольство его ничем не выражалось: глаза, как всегда, были строги, брови слегка сдвинуты. Он одевался по-русски, без щегольства, но и без всякой неряшливости: высокие сапоги, теплый картуз. Его худощавое, темное лицо, обрамленное длинной бородой стального цвета, было похоже на лик старого письма…»

«Писать я никогда не пробовал. Бывало, конечно, гимназистом, стишки, потом доклады по специальности, но чтобы историю какую-нибудь написать, повесть, – нет, этого не приходилось. Но разве так трудно? Выдумай, представь себе что-нибудь – и пиши…»

«Тишина. Такая тишина, что и кузнечики замирают в густой ярко‑зеленой траве, а птицы пролетают над парком бесшумно, без единого крика. Вдали, там, где деревья расходятся, открывается долина — синяя, сизая, дымчатая, легкая, словно за ней уже начинается край света. Над долиной — белые облака; облака и над парком, и над домом, но небо все равно кажется бесконечно высоким: долина слишком глубоко внизу, и взгляд уходит до самого горизонта, до края света. Дмитрий Васильевич Шадров смотрел на полосатую маркизу террасы, собранную складками, на белесое небо над туманной долиной и над близкими кудрявыми, темно‑зелеными деревьями парка…»