Константин Леонтьев

Константин Николаевич Леонтьев начинал как писатель, публицист и литературный критик, однако наибольшую известность получил как самый яркий представитель позднеславянофильской философской школы – и оставивший после себя наследие, которое и сейчас представляет ценность как одна и интереснейших страниц «традиционно русской» консервативной философии.

«…Весть о страшном сражении на Альме по-настоящему и до глубины души потрясла его (читатель уже, конечно, убедился, что Муратов — человек хороший). И тогда ни слёзы милой Лизы, обнимавшей его и целовавшей руки, умоляя остаться, ни сладкая, чувственная привычка к её губам, плечам, рукам, к шелесту её одежды — словом, ко всему тому, что ещё совсем недавно было ему чужим и манящим своей недосягаемостью (ведь женаты они были всего полтора года!), ни занятия агрономией, ни оранжереи, ни диван — ничто не смогло его удержать. И вот он — ополченец!..»

«Осенью, в 1864 году, меня назначили управлять Адрианопольским консульством. Консулом тогда в Адрианополе был молодой человек, Михаил Игнатьевич Золотарев. Он ехал надолго в Россию в отпуск и ждал меня с нетерпением на смену себе. Дождливым октябрьским утром я сел на пароход, чтобы плыть через Силиврию в Родосто, где меня должен был ждать экипаж. … Я терпеть не могу моря, страдаю от качки и нахожу долгое плавание на пароходе чем-то нестерпимо скучным и рабски-мучительным. Путешествие верхом, хотя бы и самое утомительное, напротив того, очень люблю…»

Он с жаром сетовал, что «Россия велика, да не сердита», и ставил нам в пример свою небольшую Грецию, которая не боится вступать в схватку с громадной Турцией. <…> Я отстаивал сдержанный курс России, убеждая его, что сама слабость Греции в определённом смысле оборачивается её преимуществом и что любое наше преждевременное вмешательство повлекло бы для греков бесчисленные бедствия. Но он не уступал и объяснял умеренность нашей политики необразованностью народа. «Вот почему, — говорил он, — Россия и не сердита: народ трудно поднять на жертвы ради идеи… Попробуйте-ка разбудить русского мужика!»

Оптину пустынь я знаю давно — почти шестнадцать лет, с 1874 года. За это время я бывал там нередко: прежде подолгу жил в монастыре и зимой и летом, а теперь уже почти четвертый год безотлучно обитаю неподалеку. И потому особенно ясно замечаю, насколько многое изменилось к лучшему. На моих глазах усилилось стремление людей быть ближе к Церкви и ее преданию, возросла потребность в духовном наставничестве. С годами мне все чаще встречаются приезжающие сюда не просто из любопытства и не только по национальному чувству — чтобы посмотреть на нечто подлинно русское, на обитель, живущую теми же основаниями, что и наши предки, на хорошо устроенный русский монастырь. Нет: многочисленные приметы говорят о другом — за последние годы заметно окрепли и стали настойчивее именно личные религиозные запросы.

Константин Николаевич Леонтьев сперва проявил себя как литератор, публицист и критик, но широкой известности достиг прежде всего как наиболее заметная фигура позднеславянофильского направления в философии. Оставленное им наследие и сегодня сохраняет значимость, занимая одно из самых примечательных мест в «традиционно русской» консервативной мысли.

«Жил в одном губернском городе очень добрый учитель немецкого языка, Федор Федорович Ангст. Ангсту было сорок семь лет, и он был холост Всем известно, что немец осторожен и сбережет себя на чорный день скорее, нежели кто-нибудь из прочих наций. Если б не легкая проседь в светло-каштановых волосах его, многие дали бы ему только тридцать семь лет. Но свежая наружность его была дряхла сравнительно с его сердцем. Такое сердце вряд ли часто придется сохранить и быстрому французу, и итальянцу, у которого, говорят, огонь горит в жилах. Сам я не видал итальянцев…»

«…В наше смутное время, и раздражительное, и малодушное, Вронские гораздо полезнее нам, чем великие романисты, и тем более, чем эти вечные „искатели“, вроде Левина, ничего ясного и твердого все-таки не находящие…О романистах я сказал там прямо: «Без этих Толстых, то есть без великих писателей-художников, можно и великому народу долго жить, а без Вронских мы не проживем и полувека… Без них и писателей национальных не станет, ибо и сама нация скоро погибнет…»

Если вам интересно, сударь, послушать рассказы о жизни в Турции и событиях, происходящих у нас, – позвольте поведать историю о том, как один молодой сулиот по имени Костаки полюбил дочь состоятельного торговца, Стефана Пилйди, и как они поженились.

В одном из недавних выпусков «Современных известий» опубликованы весьма примечательные сведения о том, как в Японии обсуждается «женский вопрос». Эта страна, еще недавно казавшаяся необычной и загадочной, теперь, судя по всему, окончательно вступила на провозглашаемый «спасительным» европейский путь. Среди прочего, там все больше говорят о женской эмансипации, равных правах женщин и подобных темах. К многоженству начинают относиться как к глубокой несправедливости, а японки добиваются права участвовать в выборах и иметь гражданский голос.